Когда закончится война в Украине – этот вопрос сейчас держит в напряжении не только Киев, но и западные столицы, которые готовятся, возможно, к самому опасному лету с начала полномасштабного вторжения. Кремль загнал себя в коридор, где каждый следующий шаг ведет на минное поле и ни один не обещает победы. Гидеон Рахман, ведущий внешнеполитический обозреватель Financial Times, изложил в своей колонке то, о чем чиновники давно говорят в закрытом режиме: Владимир Путин потерял простор для маневра, а четыре сценария дальнейшей эскалации — это, по сути, четыре пути к стратегическому поражению.
Повод для такой нервозности трудно не заметить. Недавние украинские удары по топливной инфраструктуре России нанесли ущерб, который уже невозможно скрывать. Речь не о локальных перебоях: дроны методично выбивают нефтеперерабатывающие заводы и хранилища в глубине российской территории, а восстановление занимает месяцы. Страна вползла в самый серьёзный топливный кризис за десятилетия. И впервые с начала войны всё больше западных лидеров готовы сказать вслух то, что раньше произносили только шёпотом: чаша весов, кажется, начала склоняться в пользу Украины.
Но вот в чём штука. Практически никто в крупных западных столицах не верит, что Путин просто признает поражение. Так его система не работает. И разговор сместился: не «будет ли он эскалировать?», а «как, когда и в каком направлении?»
Аналитики, изучающие кремлёвские опции, группируют их в четыре сценария — четыре двери, если хотите, и каждая ведёт на минное поле. Давайте разберёмся по порядку.
Дверь первая: военный напор
Резкая интенсификация наступательных действий, попытка сломать фронт грубой силой. Проблема в том, что Россия и так теряет людей с чудовищной скоростью — по оценкам западных чиновников, около 35 тысяч военных убитыми и ранеными ежемесячно. Финская аналитическая группа Black Bird Group только что сообщила: в июне Россия впервые с 2023 года зафиксировала чистые территориальные потери. Иными словами, даже на тех участках, где российская армия атакует, она теряет больше территории, чем захватывает.
Бросать в мясорубку ещё больше людей означает объявлять новую мобилизацию. А новая мобилизация означает внутренний взрыв, которого Кремль четыре года старательно избегал.
Дверь вторая: тактический ядерный удар
Тот самый сценарий, который не даёт спать военным стратегам. Но ограничения здесь жёсткие. Любое применение ядерного оружия, даже ограниченный удар по полю боя, почти наверняка спровоцирует прямое военное вмешательство Запада. Ровно то, чего Путин все годы войны пытался избежать. А есть ещё Пекин.
Вот тут колонка Рахмана затрагивает фактор, который западные чиновники всё чаще называют решающим. Китай по нескольким каналам и не один раз дал Москве понять: ядерная эскалация для Пекина красная линия. Когда ваш самый важный стратегический партнёр, тот самый, что поддерживает российскую экономику на плаву, говорит вам чего-то не делать, вы слушаете. Или по крайней мере дважды думаете.
Дверь третья: прямой удар по НАТО
Провокация против стран Балтии, скажем, или Польши. Логика понятна: проверить альянс на прочность, вбить клин в его единство. Но соотношение рисков делает этот вариант почти самоубийственным. Прямая атака на страну НАТО запускает пятую статью, и военный ответ альянса, как не раз давали понять западные министры обороны, будет сокрушительным. Это эскалация в жанре русской рулетки, только барабан не пустой.
Дверь четвёртая: гибридная война на полную мощность
Именно здесь, по оценке FT, сходятся прогнозы, и именно этот сценарий западные разведки отслеживают особенно пристально. Кибератаки, масштабированные до нового уровня. Диверсии. Перерезанные подводные кабели. Удары по энергетической инфраструктуре — не в Украине, а в Европе. Тот тип операций на грани отрицания, который Москва практикует годами, но теперь с новой интенсивностью и с новым отчаянием.
В отличие от трёх других сценариев, гибридная война даёт Путину то, в чём он остро нуждается: двусмысленность. Взрыв на европейской подстанции не запускает автоматический ответ НАТО так, как колонна танков, пересекающая эстонскую границу. Это путь эскалации, который максимизирует ущерб и минимизирует неизбежность возмездия.
И всё же, и в этом суть аргумента Рахмана, даже этот курс не ведёт к победе. Ни один из четырёх не ведёт. В этом и заключается ловушка.
Россия сжигает солдат быстрее, чем может их заменять. Экономика, несмотря на военные вливания, даёт всё больше трещин. А топливный кризис, спровоцированный точечными украинскими ударами, это не какое-то периферийное неудобство. Он бьёт прямо в логистические артерии российской военной машины.
Среди западных аналитиков формируется консенсус: если Украина и её союзники сумеют удержать нынешний уровень давления в ближайшие месяцы, к концу года Кремль может оказаться перед необходимостью отказаться от максималистских целей и начать искать, пусть и скрепя сердце, пути к завершению войны.
Будут ли это настоящие переговоры или замороженный конфликт, поданный как победа, вопрос отдельный.
И есть ещё одна отрезвляющая нота, которую стоит услышать. Томас Нильссон, глава шведской военной разведки, недавно сделал наблюдение, усложняющее западную надежду на то, что всё изменится, как только Путин уйдёт. Проблема, утверждает Нильссон, не в одном человеке, она в системе, которую он построил, и в настроениях, которые эта система культивировала в значительной части российского общества. Даже постпутинская Россия, по его оценке, вряд ли внезапно превратится в безобидного соседа. Экономика испытывает серьёзные трудности, да. Но признаков скорого обрушения режима пока нет.
Иными словами: Запад, возможно, готовится к самому опасному лету войны. Но осень, и зима, и всё, что за ними последует, простыми тоже не будут.
